История современного города Афины.
Древние Афины
История современных Афин

Глава VIII. МГЛА НАД МОГИЛЬНИКАМИ. Могильник древний жалобно зовет


Текст песни Ризавди Исмаилов - Вайнахов край перевод, слова песни, видео, клип

I.Вайнахов край твой вдохновляет лик, Он с каждый веком несравнимо краше. Там за ущельем сказочной дали Орлы танцуют на макушках башен. Там где рассвет встречается с зарей, Припали к рекам каменные нарты. Могильник древний жалобно зовет На свой ночлег седого леопарда. Могильник древний жалобно зовет На свой ночлег седого леопарда.

II. Там горный дух, там утверждая жизнь В пупеях лунных нежатся волчицы. Там серый снег по-своему лежит, Там даже время по-другому мчится. Там ложь бессильна возвести свой храм, Там даже серна правды не боится. Там места нет размеренным ветрам, Там не гнездятся суетные птицы. Там места нет размеренным ветрам, Там не гнездятся суетные птицы.

II.Там не спокоен трепетный архар, Там камнепад сродни биенью сердца. Там в лютый холод беглый Зелимхан Душой мятежной мог один согреться. Там не стенают, если нет еды, Там не поют, когда взыграла сытость. Там будут рядом, если ты один, А если надо то заменят сына. Там будут рядом, если ты один, А если надо то заменят сына.

I.Vainakhov your edge inspires the face, He is incomparably beautiful with every age. There behind a gorge of a fairy distance Eagles are dancing on the tops of towers. Where the dawn meets the dawn, The stone sledges fell to the rivers. The cemetery of the ancient plaintive calls On his night lodging a gray leopard. The cemetery of the ancient plaintive calls On his night lodging a gray leopard.

II. There's a mountain spirit, there asserting lifeShe wiggles in the puffs of the moon.There the gray snow lies in its own way,There, even time rushes differently.There lies are powerless to erect your temple,There even a chamois of truth is not afraid.There is no place for measured winds,There are no nesting fussy birds.There is no place for measured winds,There are no nesting fussy birds.

II. There is no quivering arkhar,There the rockfall is akin to the heart beat.There in the fierce cold runaway ZelimkhanThe soul of the rebellious could keep one warm.They do not wail if there is no food,They do not sing there when the satiety has leapt.There will be a number if you are alone,And if necessary, then they will replace his son.There will be a number if you are alone,And if necessary, then they will replace his son.

teksti-pesenok.ru

Глава VIII. МГЛА НАД МОГИЛЬНИКАМИ : Толкиен

Спал Фродо без сновидений. Но под утро послышался ему – то ли во сне, то ли наяву – нежный напев, словно осветивший изнутри серую завесу дождя; завеса стала стеклянно-серебряной, медленно раздвинулась, и перед ним открылась зеленая даль, озаренная солнцем.

Тут-то он и проснулся; а Том уже ходил и свистал, будто целое дерево, полное птичьих гнезд; и солнце показалось из-за холма, брызнув в открытые окна.

Снаружи все было зеленое и отливало бледным золотом.

Завтракали они снова одни, болтая что на язык взбредет, готовясь распрощаться; а на сердце была тяжесть, хоть утро – чистое, мягкое, голубое – манило их в путь. Пони только что не прыгали: бодрые, резвые. Том вышел на крыльцо, помахал шляпой и потанцевал – в объяснение, что время не ждет. Хоббиты со вздохом пустились в путь петлистой тропою и у крутого склона спешились, но Фродо вдруг застыл в нерешительности.

– А Золотинка-то? – воскликнул он. – А красавица-то наша, осиянная изумрудным блеском! С нею мы же не попрощались, мы же ее с вечера не видели!

Он бы даже и назад повернул, но вдруг до них донесся переливчато-нежный оклик. Золотинка стояла на высоком гребне, стояла и звала их; ее волосы струились по ветру и сеяли солнечный свет. С росистой травы из-под ее танцующих ног вспрыгивали яркие зайчики.

Они надышались свежим воздухом, и все им казалось нипочем: только шагнуть-прыгнуть, а там уж ноги сами до места донесут. Даже обидно было трусить тропами к Тракту: нет бы, как Том, раз-два, с камня на камень, и вот тебе, пожалуйста, горы.

Они не могли найти прощальных слов, но это и не понадобилось – заговорила сама Золотинка.

– Спешите же, друзья! – сказала она. – От задуманного не отступайтесь, будьте упорны! К северу, с ветром у левой щеки, с добрым напутствием в сердце! – И обратилась к Фродо: – Прощай, Друг Эльфов, мы радостно свиделись и весело расстаемся!

А Фродо промолчал. Он только низко поклонился и повел пони вперед; за ним тронулись остальные. Приветный кров Тома Бомбадила, долина и самый Лес скрылись из виду. В ложбине застоялась теплая сырость и сладко пахла густая увядающая трава. Внизу они оглянулись и снова увидели Золотинку – дальнюю, маленькую, стройную – как цветок, озаренный солнцем. Она стояла, простирая к ним руки; ее прощанье эхом огласило ложбину, она помахала, повернулась – и исчезла за гребнем холма.

Тропа вилась понизу, у зеленого подножия холма, и вывела их в другую ложбину, шире и глубже, а потом запетляла вверх-вниз по склонам: холм за холмом, ложбина за ложбиной. Ни деревьев, ни ручьев – только трава да тишь, беглый шепоток ветра и далекие птичьи вскрики. Солнце поднималось все выше и грело все жарче.

И всякий раз на вершине ветерок утихал. Когда им снова открылся запад, дальний Лес, казалось, все еще дымился дождевой испариной. А за горизонтом как-то смерклось, и синий мрак очертил небо, будто жарко и тяжело надвинулся на глаза небесный зной.

К полудню они въехали на холм с широкой и плоской вершиной, похожей на большое блюдце. На дне блюдца – ни ветерка, а небо надвинулось и давило. Они подъехали к закраине и глянули на север – вон, оказывается, сколько проехали! Правда, струистый воздух застилал взгляд, но все равно понятно было, что Лог кончается. Впереди перед ними лежала глубокая долина, ее замыкали два отвесных склона. А дальше холмов не было: виднелась смутная темная полоса.

– Это деревья, – объяснил Мерри. – Возле Тракта, наверно, вдоль обочины. Говорят, посажены невесть когда.

– Прекрасно! – сказал Фродо. – Если мы столько же пройдем к вечеру, то Лог останется позади, а там уж найдем, где заночевать.

С этими словами он поглядел на восток и увидел плосковерхие зеленые курганы – у некоторых вершины были пустые, а из других торчал белый камень, как сломанный зуб.

Зрелище это добра не сулило – впрочем, и посреди их травянистого блюдца оказался такой же камень. Был полдень; камень не отбрасывал тени, но приятно холодил спины хоббитов, усевшихся подкрепиться. Пили, ели, радовались – какое все было вкусное! Уж Том постарался. А расседланные пони бродили поблизости.

Трудный путь, сытная еда, теплое солнце и запах травы – перележали, вытянув ноги и глядя в небо, оттого все и случилось. Пробудились они в испуге: ведь вовсе и не думали спать. Камень захолодел и отбрасывал длинную бледную тень на восток. Желтоватое солнце еле-еле проблескивало сквозь туман, а он подымался, густой и белый, подымался со всех сторон. Тишь и стылая сырость. Пони сбились в кучу и опустили головы.

Торопливо вскочив, хоббиты бегом кинулись к западной закраине кургана – они были на острове среди тусклой мглы. Даже солнце тонуло в белесом разливе, а с востока наползала холодная серая муть.

Мгла, мгла и мгла; она крышей склубилась над их головами. Мглистая зала, и камень – колонной.

Судя по всему, они угодили в ловушку, но пока не потеряли присутствия духа. Еще виделась им дорога, еще они знали, куда к ней идти. А остаться, переждать здесь туман – об этом у них даже мысли не было.

Они провели своих пони, одного за другим, пологим северным склоном холма вниз, в туманное море. А промозглая мгла набухала сыростью – даже волосы стали мокрыми и липкими. В самом низу они остановились и надели плащи, которые мигом отсырели и отяжелели. Медленно пробирались их пони, кое-как нащупывая путь. Лишь бы выйти из ложбины – а там по прямой, там не собьешься до самого Тракта. Они надеялись, что за Логом туман поредеет или вообще рассеется.

Продвигались очень медленно. Чтоб не разбрестись и не потеряться – тесной цепочкой. Фродо во главе, за ним Сэм, Пин и Мерри. Тропе, казалось, конца не будет, но вдруг Фродо заметил, что с двух сторон надвинулась плотная темень. Стало быть, сейчас будет северное ущелье. Волглый Лог пройден.

– Быстрее! За мной! – крикнул он через плечо и заторопился вперед. Но надежда тут же обернулась тревогой – все уже смыкалась черная теснина. Потом вдруг расступилась, и перед ним возникли два громадных каменных зубца. Наверно, проход, только непонятно, откуда они взялись, сверху их не было видно. Фродо с разгона прошел между зубцами – и на него словно обрушилась темнота. Пони фыркнул, вздыбился, и Фродо упал наземь, а поднявшись, обнаружил, что он один: друзья исчезли.

– Сэм! – крикнул он. – Пин! Мерри! Сюда, не отставайте!

В ответ ни звука. Его охватил ужас, он побежал назад через каменные врата с отчаянным зовом: «Сэм! Сэ-э-м! Пин! Мерри! Где вы?» Пони скрылся в сыром тумане.

Откуда-то – кажется, слева, с востока, – донесся еле слышный ответный зов: «Эй, Фродо! Фродо! Эй!» Он бросился на крик – и, карабкаясь по ребристым уступам, опять позвал друзей, потом еще и еще. «Фродо, эй! – откликнулись наконец тонкие голоса сверху, из мглы, и захлебнулись воплем: – Помогите! Помогите! На по-о-мощь!» Фродо изо всех сил карабкался вверх и вверх, наугад, в глухую темень.

Под ногами вдруг стало ровно, и он понял, что добрался до вершины кургана. Ноги подкашивались, он весь взмок и теперь трясся от холода. Ничего – тишь и мутная темнота.

– Где вы? – жалобно выкрикнул он.

Ответа не было. Он крикнул еще раз и настороженно прислушался. В ушах засвистел студеный ветер. Фродо заметил, что изо рта у него валит белесый пар. Погода менялась: туман расползался рваными клочьями, темнота проредилась. Фродо поднял глаза и увидел в разрывах туч тусклые звезды. Снова дунул ветер, и зашелестела трава.

Ему послышался придушенный вскрик, и он побежал туда, где кричали, а мгла свертывалась и таяла, обнажая звездное небо. Восточный ветер пронизывал до костей. Справа черной тенью высился Могильник.

– Ну, где же вы? – крикнул он снова, испуганно и сердито.

– Здесь! – глухо отозвался из-под земли цепенящий голос. – Здесь, я жду тебя!

– Нет-нет-нет, – выдохнул Фродо, но двинуться с места не мог.

Колени его подломились, и он рухнул наземь. Тишь, никого: может, померещилось? Он с дрожью поднял глаза и увидел, что над ним склоняется темная фигура, пригвождая к земле ледяным взглядом, словно двумя мертвыми лучами. Холодная стальная хватка сдавила Фродо – он вмиг окостенел с головы до ног и потерял сознание.

Когда Фродо пришел в себя, все забылось, кроме ужаса. Потом вдруг мелькнуло: конец, попался, в могиле. Умертвие схватило его, околдовало, и теперь он во власти мрачных чар, о которых в Хоббитании даже и шепотом говорить боялись. Он не смел шелохнуться, простертый на каменном полу, руки крестом на груди. Замерший во мраке, скованный смертным страхом, думал он почему-то совсем не о смерти, а вспоминал Бильбо и его рассказы, вспоминал, как они бродили вдвоем по солнечным долинам Хоббитании, толкуя про путешествия и приключения. В душе самого жирного, самого робк ого хоббита все же таится (порою очень глубоко таится) будто запасенная про черный день отчаянная храбрость. А Фродо был вовсе не жирный и вовсе не робкий; хоть он и не знал этого, но Бильбо, да и Гэндальф тоже, считали его лучшим хоббитом во всей Хоббитании. Он понял, что странствие его кончилось, и кончилось ужасно, – именно эта мысль и придала ему мужества. Фродо напрягся для предсмертной схватки: он уже не был покорной жертвой.

Зазвучало пение – медленное, невнятное, замогильное. Далекий-далекий, невыносимо тоскливый голос будто просачивался из-под земли. Но скорбные звуки постепенно складывались в страшные слова – жестокие, мертвящие, неотвратимые. И стонущие, жалобные. Будто ночь, изнывая тоской по утру, злобно сетовала на него; словно холод, тоскуя по теплу, проклинал его. Фродо оцепенел. Пение становилось все отчетливее, и с ужасом в сердце он различил наконец слова заклятия:

Костенейте под землейдо поры, когда с зарейтьма кромешная взойдетна померкший небосвод,чтоб исчахли дочернасолнце, звезды и луна,чтобы царствовал – один -в мире Черный Властелин!

У изголовья его что-то скрипнуло и заскреблось. Он приподнялся на локте и увидел, что лежат они поперек прохода, а из-за угла крадется, перебирая пальцами, длинная рука – крадется к Сэму, к рукояти меча у его горла.

Жуткое заклятье камнем налегло на Фродо, потом нестерпимо захотелось бежать, бежать без оглядки. Он наденет Кольцо, невидимкой ускользнет от умертвия, выберется наружу. Он представил себе, как бежит по утренней траве, заливаясь слезами, горько оплакивая Сэма, Пина и Мерри, но сам-то живой и спасшийся. Даже Гэндальф и тот его не осудит: что ему еще остается?

Но мужество сурово подсказывало ему иное. Нет, хоббиты не бросают друзей в беде. И все же он нашарил в кармане Кольцо… а рука умертвий подбиралась все ближе к горлу Сэма. Внезапно решимость его окрепла, он схватил короткий меч, лежавший сбоку, встал на колени, перегнулся через тела друзей, что было сил рубанул по запястью скребущей руки – и перерубил ее. Меч обломился. Пронесся неистовый вой, и свет померк. Темноту сотрясло злобное рычание.

Фродо упал на Мерри, щекой на его холодное лицо. И неожиданно припомнил все, что скрылось за клубами мглы: дом у холма, Золотинку, песни Тома. Он вспомнил ту песню-призыв, которую Том разучил с ними. Неверным, дрожащим голосом он начал:

«Песня звонкая, лети к Тому Бомбадилу!» – и с этим именем голос его окреп, зазвучал в полную силу, словно труба запела в темном склепе:

Песня звонкая, лети к Тому Бомбадилу!Отыщи его в пути, где бы ни бродил он!Догони и приведи из далекой дали!Помоги нам, Бомбадил, мы в беду попали!

Эхо смолкло, и настала мертвая тишь, только сердце Фродо гулко стучало. Долгая тишь, а потом, как через толстую стену, из-за холмов, издалека, все ближе, зазвучал ответный напев:

Вот он я, Бомбадил, – видели хозяина?Ноги легкие, как ветер, – обогнать нельзя его!Башмаки желтей желтка, куртка ярче неба,Заклинательные песни – крепче нет и не было!

Покатился грохот разметаемых камней, и в склеп хлынул свет, живой и яркий. Пролом засиял на стене у изножия, и в нем показалась голова Тома в шляпе с пером, а за спиной его вставало багряное солнце. Свет пробежал по лицам трех неподвижных хоббитов, смывая с них трупную зелень. Теперь казалось, что они в сего лишь крепко спят.

Том пригнулся, снял шляпу и с песней вошел в темный склеп:

В небе – солнце светлое, спит Обманный Камень -Улетай, умертвие, в земли Глухоманья!За горами Мглистыми сгинь туманом гиблым,Чтоб навек очистились древние могилы!Спи, покуда смутами ярый мир клокочет,Там, где даже утренний свет чернее ночи!

Надрывный и протяжный крик ответил на его песню; обрушились своды в глубине Могильника, и воцарился покой.

– Ну-ка, вылезай скорей из могильной сырости! – велел Том. – Нам еще троих друзей надо к солнцу вынести.

Они вынесли Мерри, Пина, потом Сэма. Мимоходом Фродо увидел в земляной осыпи обрубленную кисть, копошившуюся, как неподавленный паук. Том вернулся в пустой склеп – оттуда донесся гул и топот. Вышел он с ворохом оружия и украшений – золотых и серебряных, медных и бронзовых, старинной чеканки, в многоцветных каменьях, – взобрался на зеленый могильный холм и рассыпал добычу по солнечной траве.

Он постоял молча, держа шляпу на отлете и глядя на трех неподвижных хоббитов у подножия Могильника. Потом, простерши правую руку вверх, вымолвил звучно и повелительно:

Мертво спит Обманный Камень – просыпайтесь, зайцы!Бомбадил пришел за вами – ну-ка согревайтесь!Черные Ворота настежь, нет руки умертвий,Злая тьма ушла с ненастьем, с быстролетным ветром!

К несказанной радости Фродо, все трое приподнялись, потянулись, протерли глаза и вскочили на ноги. С изумлением глядели они на Фродо, на Тома, во весь рост возвышавшегося над ними, на свои грязно-белые лохмотья и золотые украшения.

– Это еще что за новости? – начал было Мерри, встряхнув головой в золотом венце набекрень. Вдруг он осекся и закрыл глаза. – Да, помню, помню, как все это случилось! – глухо выговорил он. – Ночью напали они с севера, и было их – не счесть. Копье пробило мне сердце. – Он схватился за грудь. – Да нет, что же это! – крикнул он, с усилием поднимая голову. – Словно во сне! Куда ты подевался, Фродо?

– Должно быть, сбился с дороги, – отвечал Фродо, – но лучше об этом не вспоминать. Что прошло, то миновало. А теперь – в путь!

– В какой там путь, сударь! – воскликнул Сэм. – Что я, голый пойду? – Он сбросил венец, пояс, кольца, сорвал саван и шарил глазами по траве, словно ожидая увидеть где-то неподалеку свое хоббитское платье: куртку, штаны, плащ.

– Не ищите зря одежду, все равно не сыщете, – сказал Том, мигом спрыгнув с могильного холма и пританцовывая вокруг хоббитов как ни в чем не бывало.

– Почему же это не искать? – удивился Пин, с веселым недоумением глядя на пляшущего Бомбадила. – А как же?

Том только покачал головой.

– Радуйтесь лучше, что вышли на свет из безвозвратных глубин; от свирепых умертвий спасения нет в темных провалах могил. Живо! Снимайте могильную гниль и по траве – нагишом! Надо стряхнуть вам подземную пыль… Ну а я на охоту пошел.

И побежал под гору, насвистывая и припевая. Фродо долго глядел ему вслед, а Том вприпрыжку мчался на юг зеленой ложбиной между холмами с посвистом и припевом:

Гоп-топ! Хоп-хлоп! Где ты бродишь, мой конек?Хлоп-хоп! Гоп-топ! Возвращайся, скакунок!Чуткий нос, ловкий хвост, верный Хопкин-Бобкин,Белоногий толстунок, остроухий Хопкин!

Так пел Том Бомбадил, на бегу подбрасывая шляпу и ловя ее, пока не скрылся в низине, но и оттуда доносилось: «Гоп-топ! Хлоп-хоп!», покуда не подул южный ветер.

Парило по-вчерашнему. Хоббиты побегали по траве, как им было велено. Потом валялись на солнышке, изнывая от радости, точно их чудом перенесли в теплынь с мороза; с такой радостью больной однажды легко встает с постели и видит, что жизнь заново распахнута перед ним настежь.

К тому времени, как Том вернулся, они успели прогреться до седьмого пота и здорово проголодаться. Из-за гребня холма выскочила его подброшенная шляпа; потом появился он сам, а за ним шесть пони: пять их собственных и еще один, наверно, Хопкин-Бобкин – он был крупнее, крепче, толще (и старше) остальных. Мерри, бывший хозяин всех пони, называл их как придется, а с этих пор они стали отзываться на клички, которые дал им Том Бомбадил. Том подозвал их, одного за другим, они подошли и выстроились в ряд, а Том насмешливо поклонился хоббитам.

– Забирайте-ка лошадок! – сказал Том. – Им, бедняжкам, стало страшно, и они от вас удрали – бросили хозяев. У лошадок нос по ветру: как учуяли умертвий – мигом поминай как звали… Но ругать нельзя их! Где же это видано – лезть самим в Могильники? Может, хоббитам-то надо поучиться у лошадок? Вишь – цела у них поклажа. Молодцы, лошадушки! И чутье у них вернее: убежали от умертвий, от подземной лютой смерти… Нет, нельзя ругать их!

– А шестой для кого? – поинтересовался Фродо.

– Для меня, – ответил Том. – Он мой дружок. Бродит где захочется, но когда его покличешь, прибегает тотчас же. Том проводит хоббитов тропкой самой краткой, чтоб они сегодня же добрались до Тракта.

Хоббиты пришли в восторг, и благодарности их не было конца, а Том рассмеялся и сказал:

– Дома Золотинка ждет, и забот – полон рот. Он проводит хоббитов, чтоб не беспокоиться. Ведь они какой народ? С ними уймища хлопот! Только вызволишь из Вяза – под землей завязнут. Если не дойдут до Тракта – что-то будет завтра?.. Нет, уж лучше проводить их – и освободиться.

– Та, что некогда ее на плече носила, ярче дня была лицом, солнечней сапфира… Так пускай же эту брошку носит Золотинка: будет память нам о прошлом – звездочка-живинка.

Каждому хоббиту достался кинжал – длинный, прямой, с красно-золотым змейчатым узором по клинку. Обнаженные, они сверкали холодно и сурово, а ножны были черные, легкие и прочные, из неведомого металла, усыпанные самоцветами. То ли их сберегли чудесные ножны, то ли сохранило могильное заклятье, но ни пятна ржавчины не было на ясных клинках.

– Впору малышам кинжалы, пригодятся как мечи, – сказал Том. – Не единожды, пожалуй, нападут на них в ночи злые слуги Властелина, что таится, словно тать, у Огнистой. Но отныне их нельзя врасплох застать. Хоббит с арнорским кинжалом – он что кролик с тайным жалом: нападешь, а он ужалит… Заречешься нападать!

Он объяснил хоббитам, что клинки выкованы полторы тысячи лет назад оружейниками княжества Арнор, которое пало под натиском с севера: ратной силой его бы, может, и не одолеть, но одолело злое чародейство, ибо колдуны владели тогда северным Ангмарским краем.

– Все, что было, давно забыли, – как бы про себя молвил Том. – Лишь одинокие странники в мире, потомки древних властителей, охраняют покой беспечных народов. Но странников этих совсем немного. Мало осталось воителей…

Наконец они пустились в путь. Свели пони с холма, уселись на них и рысцой двинулись по долине. Оглядывались и видели, как лучится в солнечном свете золотая груда на вершине кургана. Потом свернули за отрог, и курган пропал из виду.

Фродо озирался по сторонам, но никаких каменных зубцов не было, как не бывало; и вскоре они выехали северной ущелиной на пологую равнину. То рядом с ними, то обгоняя, рысил Хопкин-Бобкин со своим веселым седоком: толстунок бежал легче легкого. Том распевал, почти не умолкая, но распевал что-то совсем уж непонятное, на странном, должно быть древнем, языке, в котором, казалось, только и есть, что изумленные и восхищенные возгласы открытия мира.

Ехать пришлось куда дольше, чем они думали. Если б даже вчера они не заснули у Камня, то все равно и к вечеру не добрались бы до цели. Темная полоса, которая видна была с кургана, оказалась не Трактом, а кустарником по краю глубокой рытвины – границы древнего королевства, сказал Том и нахмурился, вспоминая что-то, о чем не захотел рассказывать. По другому краю рытвины тянулась глухая и высокая каменная стена.

Том провел их низом, заросшей тропой сквозь пролом в стене, и они рысцой припустились по широкой равнине. Через час-другой им открылся с возвышения древний Тракт, пустынный, сколько хватал глаз.

– Приехали наконец! – сказал Фродо. – Моим коротким путем мы задержались дня на два, не больше. И может, не зря задержались – сбили их со следу.

Трое спутников поглядели на него. Им разом припомнились Черные Всадники и полузабытый страх. Они оглянулись на заходящее солнце и окинули взглядом Тракт: никого, пусто.

– А ты думаешь, – сказал Пин, – за нами и сейчас, нынче вечером, тоже погоня?

– Нет, – ответил вдруг за Фродо Том Бомбадил. – И завтра вряд ли будет: где-то закружилась. Впрочем, я не знаю точно – земли здесь чужие. Да и не желаю знать я этих черных татей!

Хоббиты очень хотели, чтоб он и дальше ехал с ними. Уж он бы и с Черными Всадниками разделался! Вот сейчас они окажутся совсем уж в чужих краях, о которых в Хоббитании и говорили-то недомолвками. Их так потянуло домой, так незачем было в темную, сумеречную даль! Очень им стало грустно, очень одиноко. Они стояли молча и не торопились прощаться, даже когда Том уже произнес напутствие:

– Вот вам мой совет последний: к вечеру сегодня доберитесь до селенья, что зовут Пригорьем. Есть трактир в Пригорье древний, им владеет Наркисс – человек пустой, да верный: татям не предаст вас. Дом его многооконный очень просто выискать по гарцующему пони на огромной вывеске. Заночуете в трактире, хорошенько выспитесь – и опять вперед наутро: путь у вас неблизкий… А теперь – смелее, зайцы! В путь, судьбе навстречу! Главное сейчас – добраться до Пригорья к вечеру.

Они попросили его проводить их до трактира и распить с ними прощальную чашу, но он со смехом отказался, промолвив:

Здесь кончаются края, мне навеки верные,Распрощаемся, друзья, здесь на веки вечные!

Он повернул пони, вскинул шляпу – и навсегда исчез за насыпью.

– Очень это обидно, что мы теперь без господина Бомбадила, – сказал Сэм. – Вот кто знал, куда и чего. Сколько ни пройдем, а такого не встретим… ну правда чудной господин! А насчет «Пони», что он говорил, так хорошо, кабы это было вроде «Зеленого дракона». Кто там живет-то, в Пригорье?

– Есть и хоббиты, – сказал Мерри, – есть и Громадины. А в общем-то, вроде как дома. Брендизайки ездили туда, говорят – ничего.

– Может, и ничего, – заметил Фродо, – но Хоббитания кончилась. И вы уж, пожалуйста, не будьте «вроде как дома». А заодно помните, что я теперь вовсе не Торбинс. Спросят – так Накручинс.

Они ехали в сумраке, темнота густела позади и спереди, но скоро вдали замерцали огни. Крутой косогор заслонял мутное небо, а внизу раскинулось большое селение. Туда они и поспешили в надежде на жаркий огонь, стены с крышей и дверь – отгородиться от ночи.

загрузка...

www.ngebooks.com

Контрольные диктанты 8 класс

Контрольные диктанты 8 класс

I На берегу реки сидел старый человек в морском мундире. Стрекозы трепетали над ним, некоторые садились на потертые эполеты, отдыхали и вспархивали, когда человек изредка шевелился. Было душно, и он расслаблял рукой расстегнутый воротник и, глубоко вздохнув, замирал, посматривая на небольшие волны, похлопывающие берег.Прошло немного, едва ли десять лет, после его отставки, а о нем забыли везде: и в императорском дворце, и в Адмиралтействе, и в штабах флотов и морских училищ. Здесь, в центре России, на Тамбовщине, заканчивал свой век Федот Ушаков — опальный русский флотоводец. Сорок кампаний провел он, не потерпев поражения ни в одном сражении. Блестящие победы русского флота под его командованием сделали имя Ушакова легендарным.Он вспоминал о дальних походах, и его взор бродил где-то там, по далеким бухтам, гаваням.Набежал ветерок, как бы пытаясь запеленать одинокого адмирала, а тот словно отстранял его рукой, пробуя задержать видения прошлого.Вдали от моря заканчивал свою жизнь величайший полководец Отечества. (140 слов)(По В. Ганичеву)

II Слышишь, как жалобно кричит чайка над взволнованным морем? В туманной дали, на западе, теряются его темные воды. Холодно, ветрено. Глухой шум моря, то ослабевая, то усиливаясь, точно ропот соснового бора, величавыми вздохами разносится вместе с криками чайки... Видишь, как бесприютно вьется она в осеннем тумане, качаясь по холодному ветру? Это к непогоде.Здесь, на неприветливом северном море, на его пустынных островах и прибрежьях, круглый год ненастье. Теперь же, осенью, север еще печальнее. Море угрюмо вздувается и становится темно-железного цвета. Издали необозримая равнина его кажется выше берега. Ветер гонит с запада волны и далеко разносит крики чайки.Море, налетая с грохотом и шумом на берег, роет под собой гравий и, как кипящий снег, рассыпается с шипением и вползает на берег, но тотчас же скользит, как стекло, назад, подпирая собой новый крутящийся вал, а вдали расшибается о камни и высоко взвивается в воздух. (141 слово)(По И. Бунину)

III Венера — самое яркое после Луны светило нашего ночного неба. Сияя мягким блестящим светом, она издавна поражала воображение людей. Недаром древние присвоили ей имя богини красоты — Венеры.Предполагая, что Венера — два светила, древние называли ее утренней или вечерней звездой. Действительно, утром она появляется на востоке незадолго до восхода Солнца, исчезая затем в его лучах. Через несколько месяцев ее можно наблюдать вечером, после заката, когда она сияет над западным горизонтом и, постепенно опускаясь, скрывается вслед за Солнцем.Венера кажется такой яркой потому, что это ближайшее к нам небесное тело, не считая Луны, и, кроме того, она покрыта густым слоем белых облаков, хорошо отражающих солнечные лучи. Именно вследствие этой густоты и плотности атмосферы мы немного знаем о планете, несмотря на ее сравнительную близость к Земле. Исследованиями, однако, доказано, что температура на ее поверхности высокая — несколько сот градусов тепла, а верхние слои атмосферы содержат кислоты в десятки или сотни раз больше, чем атмосфера Земли. (150 слов)(По М. Гумилевской)

IV Первые рассказы неизвестного тогда автора — геолога и палеонтолога Ивана Ефремова — были опубликованы незадолго до окончания войны, в сорок четвертом.В жизни Ефремова было многое: странствия, война, работа, впечатления, размышления. К двадцати годам он открыл кладбище древних земноводных на далеком севере, в тридцать три стал доктором биологических наук. Ефремов — создатель тафономии, или науки о том, где и как искать остатки ископаемых животных. Однако известен он как писатель-фантаст.Фантастика, как правило, повествует о мечтах и надеждах. Не каждый способен даже в мечтах увидеть мир по-новому. Ефремов обладал даром заглянуть в далекое будущее. Более того, фантастика, отзываясь на мечты и надежды, опережает свое время, а Ефремов опережал и фантастику. Роман о космическом будущем человечества, например, он создал до того, как весь мир взбудоражил первый русский спутник. «Туманность Андромеды» — книга о романтике космического, вселенского, о дружественных внеземных цивилизациях, о подробностях земной жизни через тысячелетия. (140 слов)(По Г. Гуревич)

V Русский Север — край невероятных просторов, раздолья и воли (Север никогда не знал ни татаро-монгольского ига, ни крепостного права), край редкого богатства и редкой красоты, которая и поныне не утратила очарования первобытной дикости.Беспредельные леса, полные зверья и птицы, многоводные реки и озера, серебряные от плещущей рыбы, — таким увидели этот край впервые пришедшие сюда люди.Однако Север не сказка, не та обетованная земля, о которой веками мечтали крестьяне. Север — это бесконечная зима с непролазными снегами и лютыми морозами. Север — это штормы и бури ледяных морей. Именно на этой земле выросло особое племя русских людей — поморов, людей великого мужества, выносливости, людей предприимчивых. Ведь именно они, поморы, прорубили окно в Европу, сделав свою столицу — город Архангельск — первыми морскими воротами России. Из среды поморов вышли наши землепроходцы, еще четыре века назад бесстрашно и дерзко бороздившие на своих немудреных суденышках Ледовитый океан. Отсюда, из Поморья, началось грандиозное движение русского народа в Сибирь, на Восток. (150 слов)(По Ф. Абрамову)

VI Здесь, наверху, всегда дул холодный ветер, стекавший с ледника на равнину. Лес в этом месте отступал от скальной стены дальше, чем всюду. Видно, никакая жизнь не могла долго переносить дыхание пропасти. Ущелье напоминало каменную реку. Казалось, какая-то сила, бушевавшая здесь в стародавние времена, вымела наружу россыпи чугунно-серых скал. Сторона скалы, обращенная к горам, была покрыта слоем желтого налета. Трава тоже не хотела здесь расти.Беспорядочно нагроможденные валуны несколько отступали от края пропасти, а может, были кем-то нарочно сброшены вниз. Они образовали небольшую площадку. Ее дальний край обрывался в бездну. Оттуда, неторопливо клубясь, выползал желтоватый туман. Сквозь него виднелся противоположный берег, такой же скалистый и неприветливый, и неширокий подвесной мост.Внизу, под мостом, зияла немереная глубина. Никто, наверное, по своей воле не спускался туда, и уж никто, конечно, не смог бы подняться обратно. А сверху смотрели горы, величавые, равнодушные, в облачных шапках, в голубоватых плащах никем не потревоженных ледников. (149 слов)(По М. Семеновой)

VII Нигде в Подмосковье вы не увидите такого изобилия густых трав, полевых цветов, как под Звенигородом. Здесь, в деревне Дунино, провел свои последние семь лет жизни Михаил Пришвин — писатель и путешественник.Его дом, утопающий в зелени, стоит на пригорке. С круглой террасы открывается широкая панорама реки, заречные дали, тихие и ласковые. Сюда, в дом, приобретенный писателем, утомленным скитаниями, врывались освежающей грозой воспоминания об увлекательных путешествиях. О них он рассказывал ребятишкам, часто приходившим к нему. В саду рассаживались на скамейке, сделанной, как и стоящий здесь стол, самим Пришвиным. Ребята, конечно, просили рассказать о приключениях. Присев к ним и глядя на шумящие верхушки деревьев, писатель вспоминал невыдуманные истории о своей жизни, удивлявшей всех. Рассказывал, как появилась у него страсть к путешествиям, как в детстве пытался даже бежать в Америку. Но не просто непоседливость звала его в дорогу, а неуемное желание увидеть невиданное и выразить словами неповторимую прелесть природы. (145 слов)(По материалам книги В. Осокина «Жемчужины Подмосковья»)

lib.repetitors.eu

Пустошенский могильник — ЭНЭ

А.Иванов

Раскопки в селе Пустоши, Судогодского уезда Владимирской губернии 1924 г. Владимирское издательство «Призыв» 1925 г.

Представляется частично

Село Пустоши, в котором находится описываемый нами могильник, расположено в юго-западном углу Судогодского уезда, пограничном с Егорьевским уездом, Рязанской губернии. Местность эта составляет наиболее низинную часть песчано-болотисто и равнины, которая охватывает половину Судогодского уезда и затем далеко заходит в пределы соседней Рязанской губернии. Здесь редко можно встретить возвышенный холм. На пространстве многих десятков верст тянутся сплошные болота, покрытые мхом, нес’едобными травами или чахлой древесной растительностью. При ширине от 1—10 в. и длине до 20 в. и более болота эти, надо думать, представляют остатки некогда обширного водного бассейна, доказательством чего служит наличие в них мощных торфяниковых образований. Исключение из общей картины составляют те немногие и незначительные площади, где еще в отдаленную эпоху, быть может, ближайшую к отступлению последнего ледника, оставленные ледниками пески были переработаны ветром и собраны в то плоские и довольно широкие, то узкие и более или менее высокие холмы, какие изредка наблюдаются здесь и являются как бы островами среди болотистой равнины. На одном из таких широких и плоских островов среди моря болот и лесов приютилось с Пустоши.

Существование в указанном селе могильника открыто совершенно случайно. Осенью 1923 г. крестьянин этого села С. Ф. Алексеев при рытье ямы под картофель вскрыл на своей усадьбе древнее погребение, которое находилось, по его словам, на глубине около 0,6 м и состояло из костяка и при нем бронзовых или медных вещей: шейных гривен (14), височных колец (5), ручных браслет (6), малых спиральных колец, нарукавных нашивок и разнообразных подвесок (3). Летом 1924 г. мной совершена была поездка на место находки и все вещи вывезены во Владимирский Исторический Музей. По характеру своему вещи оказались типичными для древнейшей культуры до славянской поры (финской). При опросе С. Ф. Алексеева и некоторых других крестьян выяснилось, что подобные находки на данной усадьбе случались и раньше. Действительно, во Владимирском Историческом Музее имеются две планшетки с нашитыми на них следующими вещами:

1) шейная гривна, витая из медных проволок, с завязанными концами. 2) шейная гривна, витая из медных проволок, с конусообразными шипами на концах. 3) два витых из проволоки браслета с завязанными концами. 4) браслет, спаянный из четырех проволочных плетений, с 20-ю нанизанными на нем колечками, витыми из тонких медных проволок. 5) большая ажурная подвеска из проволок с лопастными на цепочках привесками.

На планшетках отмечено, что означенные вещи поступили из села Пустоши, Судогодского уезда. К сожалению, установить точно, когда, кем и при каких условиях означенные вещи добыты, мне не удалось, так как ни в печати, ни в архиве Музея сведений об этом не имеется. Вероятнее всего, они добыты Н. Е. Макаренко в 1905 г.во время его раскопок в Судогодском и Меленковском уездах, но отчета об этих раскопках нигде не сохранилось. Принимая во внимание характер вырытых вещей и сообщения о прежних находках, можно было думать, что здесь имеется могильник древней культуры, значительно уже потревоженный картофельными ямами. Так как могильнику грозила опасность дальнейшего разрушения, то мною было исходатайствовано от Главнауки НКП разрешение на производство археологических раскопок. Раскопки произведены мною совместно с археологом Ф. Я. Селезневым в конце сентября 1924 года. Вскрытый нами могильник оказался довольно значительным по количеству погребений, но бедным предметным инвентарем.

Описание могильнника

Могильник расположен в СВ окраине села Пустоши, на трех последних крестьянских усадьбах, позади надворных построек. Центр могильника находился на усадьбе кр-на С. Ф. Алексеева, окраины же задевали две соседние крестьянские усадьбы. Местность, где расположен могильник, представляет собой покатый спуск от ЮЗЗ на СВВ, который ограничивается с ЮЗЗ сельскими строениями, с ССЗ полем и с СВВ болотистой долиной. Весь спуск распахан крестьянами под картофель и огородные насаждения. Площадь, занимаемая могильником, равняется приблизительно 375 кв. метрам и имеет несколько удлиненную форму с направлением с ЮЗЗ на СВВ (25х15 м.) Границы определялись боковыми и пробными траншеями, не давшими никаких могильных признаков. Всего проведено было 22 траншеи шириною в 2 м и с общим протяжением 124 метра. На вскрытой площади обнаружено 25 людских погребений. Сохранность костяков оказалась различной: 1 погребение имело костяк необыкновенно хорошей сохранности, 3-удовлетворительной сохранности, в 8 погребениях костяки были в последней степени разрушения, в 4 погребениях костяки были неполные в 3 сохранились одни черепа и, наконец, в погребений оказались пустыми и намечались лишь могильными пятнами с довольно правильными очертаниями. Погребения в 23 случаях были определенно одиночные. В одном случае в могиле оказались 2 черепа и в одном костяк взрослого и детский череп. Глубина могил колебалась в. пределах 0,4—0,7 м. Могильное пятно прослеживалось обычно на глубине 0,15 м. Предметный инвентарь могильника оказался довольно бедным. За исключением нескольких кусков шерстяной ткани и кожи, 3 черепков глиняной посуды, остатков железного ножа и нескольких раковин каури (Сypraca moneta), он весь слагался из бронзовых предметов, служивших принадлежностями женских украшений. Надо думать, что несколько богатых инвентарем погребений разрушены и расхищены в прежнее время. На это указывают рассказы местных жителей о прежних находках и следы многочисленных старых картофельных ям, обнаруженных на месте могильника раскопками.

Дневник раскопок

Раскопки начаты были с того места, где осенью 1923 года кр-н С. Ф. Алексеев обнаружил погребение с большим количеством бронзовых вещей. Поверхность древне-культурного пласта, современного образованию могильника, представляла прямую горизонтальную линию. Такое явление позволяет думать, что над могильником не было насыпного бугра или возвышений над отдельными могилами. Отсюда можно заключить, что могильник является представителем похоронной обрядности более древнего населения по сравнению с тем, которое оставило нам курганные кладбища, столь многочисленные во Владимирской губернии. Появление типа курганного погребения в пределах Владимирской губернии относится к X в., а самое широкое распространение к ХI-ХП в. Этот тип погребения занесен в Суздальский край западными славянами (кривичами) в период начальной массовой колонизации края русским населением. Форма обрядов погребения могильника также самая древняя, предшествовавшая в языческие времена трупосожжению и погребению в сидячем положении. Покойники в могильнике положены на спину, вытянуто, с направлением головой преимущественно к ЮЗ и СЗ. Славянский обычай положения головой на 3 здесь встретился только 2 раза из 25 случаев. Инвентарь могильника в общей массе носит резко инородческий характер Присутствие височных колец и горшечных черепков с славянской орнаментикой указывает лишь на случайное и самое раннее соприкосновение с славянской культурой. В виду всего этого Лустошенский могильник следует отнести к инородческой культуре и при том более раннего времени, нежели родственные ему Заколпинский могильник (XII XIII в.) и курганы у Касимова (Парахинские и Поповские), Рязан. губ. (XII в.), в которых наблюдалось положение костяков с преимущественным направлением на 3 и среди инвентаря которых встретились вещи христианского характера (кресты и образки). С другой стороны, среди инвентаря Пустошенского могильника не оказалось ни одной вещи, которую бы можно было датировать раньше XI в. Самую ближайшую аналогию предметы могильника имеют в находках близь с. Жабок, Егорьевского у., Рязанской губернии, датированных XI в. Наиболее надежной датой для Пустошенского могильника будет также XI в. Народность могильника по характеру и составу своего инвентаря Пустошенский могильник принадлежит к тому типу погребений, который знаменует, повидимому, особую культуру. Характерными признаками данного типа следует признать: присутствие пластинчатых шейных гривен с цилиндрическими привесками, пластинчатых луновидных серег с такими же привесками, витых из проволоки шейных гривен с конусообразными шипами на концах, большого количества раковин каури и довольно грубых, но оригинальных имитаций из проволоки различных курганных находок, как то: шейных гривен и браслет с завязанными концами, ажурных подвесок и типичных на цепочках привесок в виде цилиндриков и ромбов. Все описанного типа вещи согласно приписываются финскому или во всяком случае инородческому племени, предшествовавшему славянской колонизации края. Таблицы с рисунками выполнены сотрудниками Владимирского Музеи X. Медведковым и Б. Григорьевым. Файл:RASKOP02.gif

По характеру своего инвентаря могильник этот принадлежит к типу Максимовского и отмечает границу новой культуры, которая представлена в Муромском уезде целой серией могильников, частью уже обследованных, а частью только что открытых (Подболотский, Максимовский, Перемиловский, Корниловский, Ефановский и др.). Замечательно, что в инвентаре этих могильников мы не имеем совершенно аналогий с Пустошенским и Заколпинским могильниками, за исключением некоторого сходства в подвеске в форме трубочки с привесками. В. А. Городцов считает возможным выделить могильники Муромского края в особую группу и приписать их специально Муроме, одному из исторических финских племен, частью агломерированному, частью вытесненному славянами в XI в. Обращаясь на СВ от Пустошенского и Заколпинского могильников, мы имеем на своем пути два могильника: Новленский, расположенный в ЮВ углу Судогодского уезда и Холуйский, Вязниковского уезда. Первый примыкает по своей культуре всецело к серии Муромских могильников и, в частности, однотипен с Максимовским. Второй может быть отнесен к типу Рязанско-окских могильников (Борковский, Кузьминский, Курмановский, Пальновский, Тырновский и др.), выделенных археол. наукой в особую группу и представляющих своеобразную культуру инородческого племени, обитавшего в Рязанском крае по берегам Оки. Среди инвентаря Рязанско-окских могильников имеются некоторые вещи сходные с предметами Пустошенского и Заколпинского могильников. К числу таких относятся: спиральные кольца в несколько оборотов, медное кольцо с утолщенной серединой, украшенной рубчатой насечкой, подвески в виде трубочки с душкой и обоймицами по краям и середине и лопастными привесками. Но все эти сходства не отличаются полным тождеством и не относятся к предметам наиболее характерным для Пустошенского и Заколпинского могильников, а потому совершенно не могут быть признаны в качестве свидетельств однородности культур. В дальнейшем направлении к СВ, а затем к С, СЗ и 3 до сих пор не открыто вообще могильников. Здесь за пределами Судогодского уезда начинается курганная культура, оставленная первыми русскими колонизаторами Владимиро-Суздальского края в X—XII в. в.

Обращаясь к Ю, мы вступаем в пределы Рязанской губ., где встречаем уже ряд пунктов этнографически родственных Пустсшенскому и Заколпинскому могильникам. Так, близь.с. Жабок, Егорьевского уезда, выпахан был в 1871 г. клад, заключавший в себе довольно много вещей совершенно тождественных с предметами Пустошенского и Заколпинского могильников. В 1891 г. около того же села на другом месте найдены были новые вещи тех же типов, вместе с костями. В 1893 г. здесь А. Спицыным произведены были раскопки, давшие новые находки того же типа, но не обнаружившие могильника. Вещи датированы XI в. Территориальное распространение культуры Пустошенского могильника с несомненностью можно проследить в южной части Судогодского и Меленковского уездов, Владимирской губернии, и в северных уездах Егорьевском и Касимовском, Рязанской губернии. В географическом отношении вся эта местность, занимающая бассейны рек Цны, Пры, Поли, Гуся и Колпи, отличается чрезвычайным однообразием: она представляет собою болотистую, лесистую и неплодородную низменность.

Некоторые уцелевшие в литературе обрывки и, главное, народное предание считают древними насельниками данной местности особое финское племя «Мещеру». До настоящего времени вся северо-восточная часть Рязанской губернии и юго западные части Судогодского и Меленковского уездов, Владимирской губернии, называются «Мещерским краем». Мы не решаемся пока со всей категоричностью приписывать Пустошенский могильник племени «Мещере», поскольку для такого утверждения не имеется вполне достаточного историко-археологического материала. Но что народность, населявшая в XI в. так называемый «Мещерский край» и оставившая нам на ряду с другими упомянутыми выше памятниками Пустошенский могильник, принадлежала к особому финскому племени—это можно считать весьма достоверным. Доказательством тому служат не только оригинальность добытых раскопками вещей, знаменующих особую культуру, но и своеобразность географических названий инородческого происхождения, как-то: Таса, Тесерьма, Нармочь, Нинуру, Дандуру, Кикуру, Сентуру, Синуру и др.

Жизнь и культура племени. Добытый раскопками материал, довольно бедный по количеству и чрезвычайно однообразный по качеству, не дает возможности восстановить полную картину жизни и культуры народности, оставившей Пустошенский и Заколпинский могильники и Касимовские курганы. На основании его мы можем составить лишь отрывочные представления о некоторых сторонах экономического и духовного быта племени, обитавшего в XI—XI веках в так называемой Мещерской стороне.

Первое, что бросается в глаза при рассмотрении могильного инвентаря, это отсутствие каких-либо предметов вооружения. Среди вещественных находок не оказаось ни одного из известных нам видов оружия, употреблявшихся в ту эпоху соседними финскими племенами. Найденные в незначительном количестве железные ножики слишком малы по своим размерам и должны быть отнесены к предметам домашнего обихода. По всем признакам, древние насельники Мещерской стороны отличались весьма мирным характером и совершенно не заботились об обеспечении себя военным снаряжением. Этим следует отчасти об’яснить быстрое и почти бесследное исчезновение описываемой нами культуры, сметенной потоком воинственных славянских пришельцев. Занятия племени и вообще весь его хозяйственный быт складывались под влиянием окружающей природной обстановки. Песчаная бесплодная почва не могла побудить к обработке земли. В могильном инвентаре не обнаружено никаких признаков земледельческой деятельности. Повидимому, земледелие введено было в данной местности уже славянами в позднейшие времена. Для разведения скота имелись несколько более благоприятные условия. Указания на скотоводство можно видеть в остатках шерстяной ткани и кожаных изделий, а также в находках конского зуба и осколков костей коровы.

Однако главными промыслами жителей Мещерского края были, несомненно, охота, рыболовство и бортничество. Занятия охотой и рыбной ловлей являлись главными потому, что девственная природа обеспечивала богатую добычу. Что касается бортничества, то этот промысел чрезвычайно распространен в Мещерской стороне до настоящего времени. Житель данного края до сих пор считается лучшим знатоком по бортному делу, так что борть и пчела занимают у него первое место даже в религии. Весь мир разделяется им на три пчельника: светлый, белый и темный. Светлый помещается на небесах и пчелы его составляющие — звезд, белый пчельник — это живые люди на земле, а темный состоит из умерших и помещается под землей. Круг домашних ремесел ограничивался, повидимому, исключительно практическими потребностями самих жителей. Археологический материал позволяет выделить с известной определенностью гончарное производство, выработку тканей и кожи и литейное дело. Найденные при раскопках образцы означенных изделий отличаются довольно высокой техникой. Некоторые из предметов женских украшений, как, например, прорезной медный браслет, не лишены при этом оригинальной красоты. В общем же, судя по обстановке погребений, хозяйственный быт племени, оставившего могильник, рисуется довольно бедным. Из 26 вскрытых могил только в 5 обнаружены остатки деревянных гробов. Во всех прочих случаях оказалась дешевая и скромная лубочная обертка. Инвентарем снабжены были также только 5 покойников. Все это, несомненно, свидетельствует о плохом имущественном положении древних обитателей края.

Относительно общественного и домашнего быта трудно сказать что-нибудь определенное за отсутствием положительных данных. Различие могил по количеству имеющегося в них инвентаря может быть принято за указание на разделение местного населения по общественному положению. Но что лежало в основе этого деления — размеры имущества, или сословное происхождение—ответить с решительностью мы не в состоянии. Обычай награждать умерших женщин и детей предметами крашения и хозяйственного обихода свидетельствует о хорошем их положении в семье. По-видимому, женщины и дети не считались рабами и не обязаны были следовать за мужьями и родителями в загробный мир. Особенности похоронной обрядности и незначительные остатки тризн близь могил показывают, что религиозные верования имели уже место в жизни описываемого нами племени. Эти верования сложились под влиянием окружающей природы и не успели еще вылиться в стройную систему. Основу их составляла вера в загробную жизнь, которая представлялась такой же, как и земная. Отсюда желанна живых снабдить своих родственников перед отправлением в загробный мир всем необходимым вплоть до украшений. Несомненно, такой обряд подрывал благосостояние народа, но любовь к своим покойникам была сильней всяких расчетов и выгод. Можно предполагать, что в этот период, если не существовало замкнутой жреческой касты, то уже были отдельные личности, взявшие на себя обязанность служения богам. В летописях сохранились сведения о волхвах и кудесниках, упорно противодействовавших распространению христианства в наших местностях.

О наружных признаках населения, оставившего Пустошанский могильник, можно сказать очень немногое, так как добытый раскопками антропологический материал остается пока неисследованным. По всем признакам, население было среднего роста, коренастое, черноволосое и отличалось крепостью и здоровьем. При рассмотрении черепов нами не обнаружено ни одного случая попорченности зубов даже у покойников сравнительно старого возраста.

В заключение следует пожелать, чтобы на глухой Мещерский край обращено было более глубокое внимание со стороны историков археологической науки. При тщательном исследовании его все берега больших и малых рек, все курганы, могильники и городища обратятся в живую летопись и тогда перед нами развернется полная и яркая картина жизни и культуры уже исчезнувшего народа.

Ccылки

wiki.laser.ru